Михаил Краснянский

ТУРИЗМ


Массовым увлечением молодой интеллигенции 60-х-80-х годов прошлого века был туризм.  Но наш туризм того времени кардинально отличался от нынешнего. Никаких авиалайнеров, красавцев-автобусов в два этажа, никаких отелей, шведских столов, никаких гидов и  туристического «прикида» от Adidas. А что было? – Плацкартный вагон поезда, раздолбанный автобус, палатка, костер, котелок, банка тушенки да пакет каши, компас да карта (особая удача – достать копию военной топографической карты местности!), брезентовая ветровка сверху да прорезиненные кеды снизу. Но было там еще кое-что...

Туризм для нас - это была не только практически единственно материально доступная  нам форма отдыха, не только способ поддержания высокого спортивного тонуса, не только любовь к природе - это (главное!) было ОСВОБОЖДЕНИЕ (да, пусть временная, на месяц - но свобода)! В тайге, в горах, на реке не было начальства, не было  парткомов, не было стукачей, не было опасной советской милиции - не было НИКОГО!  А компания, которая шла в поход, утверждалась не тем же парткомом и не пресловутым «Первым отделом» - мы  утверждали себя сами! Наша проверенная  горно-лесная тройка  (она же экипаж байдарки)  состояла из меня и двух моих друзей -  Лёни и Оси. У нас был ритуал: когда мы к вечеру после целого дня пути останавливались на ночлег (а мы тщательно выбирали наиболее красивые и наиболее пустынные места в лесу, в горах, на берегу реки) и ставили лагерь,  кто-нибудь говорил «Раз-два-три!» - и мы хором орали: «А ну её в задницу, эту советскую власть!»  Бородатые и небритые, с рюкзаком за плечами или с байдарочным веслом в руках мы исходили и «исплавали»  весь СССР (кстати, по поводу бороды у нас была «фирменная» шутка: когда на привале кто-то кого-то просил что-то принести или сделать, следовал ответ: «Мне некогда - я бороду отращиваю!»). Любимые маршруты – Карпаты, Карелия, Урал, Алтай, предгорья Тянь-Шаня, уникальные озера Байкал, Балхаш (в Казахстане) и Иссык-Куль (в Киргизии), ну и, конечно, Кавказ.

Мы добирались до Архыза, потом  взбирались на  Чучхурский или какой-либо другой перевал, потом спускались с гор к озеру Рица, а оттуда - к Черному морю.  Мы  ставили палатку в какой-нибудь закрытой бухточке у самой воды, загорали, купались,  любовались кавказскими горами - суровыми часовыми вечности, с которых мы только что спустились, пили  чудное  красное  вино, эту  виноградную кровь, настоянную на праздничной смеси черноморского ветра и солнца. Потом солнце уходило за горизонт, наступала ночь.  Ночь дышала вязкими могучими ароматами. Море, большое и молчаливое, черным псом лежало у ног. Иногда по нему скользил луч прожектора, и тогда оно одевалось в сказочные краски, будто сам Айвазовский прошелся по нему своей кистью... Мы пели Галича, Городницкого,  Кукина, Окуджаву. «Не покупаются, не покупаются доброе имя, талант и любовь» - пели мы чудесные окуджавские строки.  «Почему это не покупается любовь, очень даже покупается!» - возразил  как-то один немолодой мужик, случайно оказавшийся в нашей компании. «Нет, - твёрдо сказал я ему, - женщину купить можно, а  любовь – нельзя, нет!»«Ну почему…» - попытался он продолжить спор. – «По качану! – перебил я. - Любовь вообще не бывает "почему", она всегда - нипочему, она всегда - просто так!» - И был очень горд собой!

Каждый год, первого сентября, мы, взяв недельный отпуск, садились в байдарку и, неторопливо, но мощно помахивая вёслами, плыли по  какой-нибудь тихой равнинной речке в объятиях могучих лиственниц, между которыми иногда мелькали стайки молоденьких голенастых сосенок; по серой глади реки  бесшумно скользили желтые листья. Река учила  нас простой философии: по течению плыть легче, чем против течения, а если попасть в середину струи - то легче вдвойне;  плывя по течению, всегда можно утверждать, что делаешь это добровольно.  Но мы, по своему упрямству, выбирали маршруты, где нужно плыть против течения; мы гребли до полного изнеможения и, когда сил уже не оставалось, хотелось отдохнуть и поесть, наш «байдарочный капитан» Лёня, взглянув на часы, на солнце, на берега реки, один из которых был обязательно пологим,  а другой - крутым, сурово и глубокомысленно изрекал: «Надо  еще гребсти!» (так, через "б", говорил это слово один дедок на Северском Донце). И все последующие годы, когда было тяжело, когда опускались руки - я упрямо говорил себе: "Миша, надо ГРЕБСТИ!"...

На лугах вдоль реки паслись многочисленные коровы, и я научился (зажимая нос пальцами) довольно-таки сексуально мычать, подражая молодому бычку. Некоторые коровы реагировали на моё мычание, поворачивая голову к байдарке и заинтересованно мыча в ответ. Я бурно радовался своим успехам! Но однажды, когда мы проплывали вблизи отвесного берега, одна корова-эротоманка в ответ на мой «мук» неожиданно  обрушилась с берега в воду и целеустремлённо поплыла к байдарке, рассчитывая, видимо, вступить со мной в интимные отношения и завести совместного телёнка. Огромная волна от  рухнувшей в воду туши  ударила в борт  байдарки; мы с трудом восстановили её плавучесть и, налегая на вёсла, позорно бежали от большой и чистой коровьей любви. Когда опасность миновала, наш суровый капитан Лёня  дал мне по шее и категорически запретил заводить шашни с крупным рогатым скотом...

Часов в шесть вечера мы  причаливали к берегу, ставили палатку, разводили костёр, варили ужин. Потом, уже в темноте, долго пили чай, всматривались во тьму, которая вокруг яркого костра казалась нам особенно тёмной и зловещей, наперебой цитировали Тютчева:

И бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами,
И нет преград меж ей и нами -
Вот отчего нам ночь страшна!

Потом просто лежали и смотрели  на звёзды. Вот ковш Большой Медведицы, а вот  Кассиопея, похожая на английскую "дабью". И вдруг - золотой промельк падающей звезды.  Ты успел загадать желание? А ты?...  Как передать это ощущение  величия и простоты мирозданья, этот шепот надмирных голосов, эти чарующие взмахи звёздных ресниц, это счастье  проникновения в тайны  вечности, этот щемящий диалог души и неба?...

 Вернуться на главную